Воскресенье 23 мая 2021 года стало историческим днем. Впервые за почти 30 лет существования независимой Беларуси власти принудительно посадили в Минске иностранный самолет. И сделали это ради двух молодых людей — 26-летнего Романа Протасевича и 23-летней Софьи Сапеги. Дальше историю посадки самолета Ryanair мы слышали от беларусских властей, международных организаций, очевидцев, аналитиков и самого Протасевича. Но все это время Сапега оставалась в тени. Однако спустя пять лет в большом интервью «Зеркалу» она решила рассказать свою версию произошедшего.
Это интервью получилось очень объемным из-за большого количества ранее неизвестных подробностей одного из самых громких уголовных дел в истории Беларуси и того, что было дальше. Поэтому мы решили разбить разговор на две части, вторая выйдет на «Зеркале» утром 30 октября.
Перед интервью Софья сразу отметила, что не будет рассказывать обстоятельства своего помилования, так как это было негласным соглашением для ее освобождения. Также не будет раскрывать некоторые детали посадки самолета и допросов — так как это может навредить ее близким.
— Я могу рассказать о себе все, но семья из-за этого не должна испытывать дискомфорт или снова пострадать, — отметила Сапега перед началом беседы.
«Протасевич стал кричать стюарду: „Нельзя, не надо сажать самолет сейчас, потому что это за нами“»
— Давайте вспомним 23 мая — день посадки самолета Ryanair. Как он для вас прошел?
— Мы рано встали: рейс был в одиннадцать утра, а до аэропорта еще нужно было добраться на поезде. И вот мы просыпаемся, и Роман вдруг говорит: «Слушай, мне приснилось, что мы с тобой садимся в Минске и там начинается что-то очень плохое». Что именно происходило во сне дальше, он уже не помнил.
Тут, наверное, стоит немного рассказать предысторию. Мы полетели в Грецию на две недели: сначала в Афины, потом на пароме отправились на Крит. До этого много и долго работали, поэтому просто хотели отдохнуть. Так получилось, что там же оказалась Светлана Тихановская. Ее Офис попросил Романа поснимать их делегацию, а я в это время занималась своими делами: гуляла, ходила по городу, смотрела достопримечательности. В общем, отдыхала и вообще ни о чем таком не думала.
При этом для нас эта поездка была еще и возможностью наладить отношения. К тому моменту они уже начинали трещать по швам, и, наверное, мы оба надеялись, что смена обстановки поможет. Тогда мы еще не знали, чем все это закончится.
— То есть вы вылетели из Афин спокойно, никаких подозрительных людей, слежки?
— Вообще-то, кое-что было. Еще когда мы летели из Вильнюса в Афины, нас везли к самолету на специальном автобусе. Рядом стоял мужчина. Тогда еще действовали ковидные ограничения, все были в масках. И вдруг он узнает Романа и спрашивает напрямую: «О, а вы случайно не Протасевич?»
Рома сразу как-то замялся, было видно, что ему некомфортно. Но ответил: «Ну да». А мужчина говорит: «Я вообще не имею отношения к протестной деятельности, но вас узнал». Меня тогда никто не знал: я нигде особо не появлялась и лицо публично не показывала. После этого мы спокойно улетели в Афины.
А потом, уже после Крита, мы вернулись в Афины и на следующий день стояли в очереди на рейс до Вильнюса. Вокруг я не слышала русскоязычной речи, да и сами мы молчали. И тут сзади подошел какой-то невысокий, совершенно неприметный мужчина в черной кепочке. Он спросил: «Это рейс в Вильнюс?» Мы обернулись. Я промолчала, а Роман ответил: «Да». Мужчина сказал: «Ну, понятно», — и ушел. Больше я его никогда не видела — ни в самолете, ни после.
Но тогда мы были молодыми и, наверное, немного наивными. Не хотелось искать какой-то скрытый смысл в каждом странном эпизоде. Поэтому мы не стали всерьез задумываться о том, что все это могло что-то значить.
— Дальше вы сели в самолет, спокойно летите — и тут объявляют, что придется сесть в Минске. Как вы это восприняли?
— Был уже примерно час дня. Я сидела в наушниках, задремала. Понимала, что минут через пятнадцать-двадцать мы должны приземлиться, и тут вдруг по громкой связи объявляют, что из-за какой-то угрозы нам нужно садиться в Минске. У меня не было какой-то бурной реакции: я не кричала, не плакала. Но в какой-то момент заметила — трясутся колени. При этом в голове все было абсолютно ясно, я понимала, что происходит.
А вот Роман начал кричать стюарду: «Нельзя, не надо сейчас сажать самолет, это за нами!» Он очень сильно запаниковал, у него буквально началась истерика. Поэтому, когда я слышу о том, что он якобы все знал заранее и был агентом КГБ…
— Разведчиком.
— Разведчиком, да. Так вот, мне сложно в это поверить, исходя из того, что я видела сама. Я не могу залезть ему в голову и знать наверняка, о чем он думал (да и не хочу). Но в тот момент он выглядел как человек, который действительно испугался и совершенно не понимал, что делать. И вот эти эмоции, а также то, что я видела за все время наших отношений, совершенно не вязалось у меня с образом человека, который все это заранее знал и контролировал. Вижу в нем человека, у которого был какой-то животный страх, он боялся, что его убьют.
Он сразу отдал мне всю свою технику. А я в тот момент, сама не знаю как, включила телефон и смогла позвонить.
— Вы успели предупредить ребят из «Черной книги Беларуси»?
— Да. Я позвонила Даниле Богдановичу (один из организаторов проекта «ЧКБ», в котором работала Софья Сапега. — Прим. ред.) и сказала: «Данила, мы садимся в Минске. Меня, скорее всего, посадят». И все. Ну, а что еще я могла сделать, находясь в воздухе?
Конечно, я допускала, что меня могут задержать. Но представляла это совершенно иначе: что-нибудь вроде маски-шоу, меня схватят на улице и увезут. Но чтобы посадить самолет и устроить такое на весь мир… Что даже ХАМАС будет отрицать причастность к происходящему… Я даже представить себе этого не могла.
— Роман успел кого-нибудь предупредить?
— Нет. Мне кажется, паника просто полностью отключила у него способность хоть как-то рационально мыслить. Он очень сильно испугался.
Дальше, уже после выхода из самолета, началось какое-то показательное шоу: обыск, собаки. Естественно, ничего не нашли. Всех пассажиров попросили пройти в аэропорт для таможенного контроля. Я не могу точно сказать, из какой службы были люди, которые нас встречали, но, насколько помню, один из них был в форме. Именно он увел Романа. А я осталась стоять в очереди. Мы с Романом разошлись в разные стороны, как будто вообще не знаем друг друга.
Уже тогда моя психика начала себя защищать, я была удивительно собранной. Мы довольно долго ждали, пока нас выпустят из самолета. Позади меня стояла компания литовцев, которые обсуждали фотографию из твиттера, где было видно, как уводят Романа. Я немного знаю литовский, поэтому поняла, о чем они говорят, и попросила показать снимок. Они показали. Молодой человек, который стоял передо мной, спросил: «Это твой парень?» Я ответила: «Да». Он сказал: «Мне очень жаль». Остальные тоже пожелали мне держаться. И тогда я поняла, что нужно хотя бы попытаться подстраховаться. Написала маме: «Если я тебе через полчаса не напишу, мам, мне нужен адвокат». Она сразу ответила: «Сонечка, Сонечка, что происходит?» Я повторила сообщение. Тогда я уже понимала, что все очень плохо. Не то чтобы думала, что сейчас умру, но чувствовала: моя жизнь вот-вот изменится самым непредсказуемым образом. И я совершенно не представляла, что будет дальше.
Как потом выяснилось, родители в тот день слушали радио. Там сообщили, что самолет, летевший из Афин в Вильнюс, не долетел до пункта назначения и сел в Минске.
«Я увидела высокого рыжеволосого мужчину в окружении сотрудников ГУБОПиКа. Это был Артур Гайко»
— Как вообще себя пассажиры вели? Предлагали помощь?
— Абсолютно спокойно, все пристегнули ремни и ожидали посадки, будто это нормально. Потом мы вышли из самолета и вошли в здание аэропорта. Таможенники стали приглашать женщин на досмотр. Я подумала: «Это за мной». Постояла пару минут, а потом рассудила: зачем заставлять людей ждать? У кого-то еще пересадка в Вильнюсе, люди могут опоздать на свои рейсы. Ну постою последней — и что? Какая разница, выйду я первой или в конце? В итоге пошла одной из первых. У меня был маленький чемоданчик, килограммов на восемь, не больше. Его проверили — ничего не нашли. И тут подходят двое сотрудников аэропорта: «Вы Сапега Софья Андреевна?» — «Да». — «Пройдемте». Они забрали мой паспорт и провели его через все пропускные пункты, где сканируют документы. Получилось так, будто я сама прошла контроль. Очень смешно, конечно. Затем меня завели в небольшую комнату. Там я увидела высокого рыжеволосого мужчину в окружении сотрудников ГУБОПиКа. Это был Артур Гайко (силовик, который был внедрен в ЧКБ. — Прим. ред.). И в этот момент я подумала: «О, черт!»
— Как вы узнали его, вы разве виделись?
— Нет, никогда. Но я узнала его по голосу. Я вообще хорошо различаю голоса, а мы же обменивались голосовыми сообщениями. В тот момент краем глаза заметила, что справа стоит Роман, лицом к стене. Сотрудница аэропорта проверяла мои вещи и описывала их, а Гайко стоял надо мной. Потом меня отвели к машине. И, как мне кажется, возможно, именно присутствие Гайко сыграло роль в том, что меня не избивали.
— Романа били?
— Не в прямом смысле этого слова. Там есть такая система: тебя затягивают стяжками и выкручивают руки так, что становится очень больно. Кулаки для этого не нужны.
— Он кричал?
— Я не могла этого слышать, поскольку он ехал вместе с омоновцами в микроавтобусе, а я — в легковой машине с губопиковцами. Сидела посерединке сзади: слева и справа — по губопиковцу. Впереди был водитель — тоже губопиковец — и Артур Гайко.
— Вам как-то объяснили, почему посадили самолет?
— Всячески отнекивались: мол, это не мы, мы тут ни при чем, нас просто вызвали и поставили перед фактом. Каждый жаловался, что его неожиданно подняли в выходной — это было воскресенье, если я не ошибаюсь. Но уже тогда у меня возникали вопросы. Если всех вызвали совершенно неожиданно, как они умудрились собраться в одной машине и добраться до аэропорта за двадцать минут? Не думаю, что они жили в одном доме и случайно ехали в одном направлении.
— Роман Протасевич в интервью Марату Маркову на ОНТ рассказывал, что якобы Вячорка, Рудик, Богданович и «Киберпартизаны» организовали посадку самолета с вами, чтобы потом якобы европейские страны ввели санкции. Что думаете по поводу этих заявлений?
— Я считаю, что это просто абсурдная версия человека, который был не в себе. Если задуматься, в ней нет никакой логики: зачем людям, которые занимались документированием преступлений беларусских силовиков, организовывать посадку самолета с нами, подвергать нас самих опасности, чтобы потом добиться введения санкций? Санкции и без того вводились в ответ на действия беларусских властей, и для этого не нужно было устраивать такую историю.
Что касается версии о том, что кто-то передал информацию о нашем перелете, я не могу достоверно сказать, откуда она взялась. Поэтому я бы разделяла реальные факты и заявления, которые звучали уже после случившегося. Не имею ни малейшего понятия, на чем именно Роман основывал свои слова. Возможно, это просто накопившаяся обида, но сама я не вижу убедительных оснований считать, что посадка самолета была организована кем-то из тех, кого он перечислял.
«Нашла что-то вроде камешка или кусочка мыла и написала им на грязной зеленой стене: „Я здесь умру“»
— Что происходило, пока вас везли в ГУБОПиК?
— По дороге захотелось курить. Тогда я пользовалась «айкосом» и понимала, что своего устройства в ближайшие годы, скорее всего, не увижу. Поэтому просто сказала вслух: «Хочу курить». Мне предложили сигарету, но с условием: «Будешь хорошо себя вести — получишь». В итоге мы покурили уже во дворике ГУБОПиКа на Революционной. Потом меня отвели в кабинет, где, как я понимала, должны были проводиться процессуальные действия. Но все, что происходило дальше, уже не имело ничего общего ни с законом, ни с соблюдением каких-либо прав.
— Вы имеете в виду «покаянное» видео, которое они с вами на фоне двери записали?
— Мало того, что они писали протокол о задержании, будучи в участке, так еще и это «покаянное» принудительное видео. Ужасно не хотела этого делать. Мы записывали его дважды, потому что я постоянно запиналась. Сначала они вообще хотели повесить за моей спиной беларусский красно-зеленый флаг, но я отказывалась что-либо записывать на его фоне.
Тогда Гайко сказал: «Да на хрен убери этот беларусский флаг. Сейчас будет текст, она его скажет — и все, мы уходим». Один из сотрудников ГУБОПиКа, невысокого роста, прямо сказал: «Ты либо читаешь текст, либо мы тебя здесь сейчас изобьем». Меня дома никогда не били, и я не хотела, чтобы меня избили в этом месте. В итоге я прочитала все, что мне дали. Кажется, по самому видео было совершенно понятно, что я просто говорю заученный текст и говорю это не по собственной воле.
После этого меня отвезли в Следственный комитет. Там я узнала, что задержана по статье об организации массовых беспорядков, хотя я к этому не имела никакого отношения.
В ИВС на Окрестина вместе с другими сотрудниками меня привез Артур Гайко. Кажется, думал, что я не понимаю, кто он. Но я его узнала и к тому моменту уже достаточно четко осознала, как именно утекала информация из ЧКБ. А потом было очень больно понимать, что многие люди думали, что именно я их сдала. Это было ужасно обидно. Наверное, это одно из тяжелейших переживаний после всего случившегося. Я сама оказалась жертвой предательства, но в глазах некоторых была предательницей, которая сдавала.
— А вы не делали этого?
— Нет. Единственный, про кого я говорила, — это Богданович: да, он был в ЧКБ, да, он был в Infopoint, к которому имел отношение Франак Вячорка. Еще я говорила, что Протасевич работал на NEXTA. Но, насколько я понимаю, к тому моменту информация у них и так уже была. Роман позже рассказал мне, что у них есть все сотрудники, все участники и прочие причастные лица. А говорить о ком-то еще мне было сложно. Я лично не знала людей, которые присылали информацию в ЧКБ: все общались под никами. Был только один человек, которого я знала лично по переписке. Он служил в милиции и присылал фотографии своих тогдашних коллег, а также внутреннюю переписку из их рабочего чата.
Я никогда о нем не рассказывала — надеялась, что ему повезло больше, чем мне. Еще до моего задержания предлагала уехать, просила: «Пожалуйста, если что-то случится, напишите нам — мы вас вывезем». Он отвечал: «У меня мама больная. Я никуда не поеду». Гайко видел нашу переписку. В итоге этого мужчину тоже задержали. Уже позже, когда я читала материалы своего дела, увидела, что ему все-таки не удалось спастись. Его действительно посадили. Я не знаю, что в итоге стало с ним и его мамой, и это до сих пор тяжело.
— Протасевич говорил, что его показания есть в 200−300 уголовных делах…
— Да, он давал их с первого дня.
— А у вас какие-то показания по другим уголовным делам брали?
— Да, и это было одно уголовное дело — бывшего следователя Евгения Юшкевича. Притом что я никогда его не видела. Так получилось, что, когда они наконец-таки доломали мой ноутбук, нашли переписки в какой-то группе, где он тоже был. Я так поняла, у него было много доступов ко многим важным группам. И из всех известных фактов, которые я вообще могла сообщить, — он был в Литве, делал что-то очень важное, но потом вдруг уехал в Беларусь.
Я действительно тогда сказала, что, возможно, он где-то был в каких-то чатах, у него были доступы, но он не работал с нами в ЧКБ, его никогда не видела, знаю, что у него есть собаки и была красивая девушка. Не то чтобы я сильно много рассказала и не то чтобы это была большая тайна — я просто сказала, что знаю, понимая непригодность этой информации. У меня спросили, почему он вернулся обратно, я ответила: «Не знаю, для меня это слабоумие и отвага». Не стоило, сглупила, признаюсь, но это записали дословно в протокол.
Мы увиделись с Евгением в сентябре 2026 года, когда их освободили. Он сразу говорит: «Слабоумие и отвага?» — и улыбается. Я говорю: «Да, да, извини, пожалуйста». Он рассмеялся: «Да ты что?! Хоть лично мы не были знакомы, но я четыре года всем в тюрьме про тебя рассказывал, что ты, хрупкая девушка, в КГБ сказала правду, в отличие от Ромы. Ты молодец, горжусь тобой!»
— Вернемся к ИВС на Окрестина. Что происходило там?
— Примерно в десять вечера 23 мая меня привезли в ИВС. Там встретили словами: «О, приехала наша дорогая!» В камере было жутко холодно — по ощущениям, +8°С. Я ведь возвращалась из Греции, где было +25°С, и была одета в тонкую футболку и легкую ветровку. Первую ночь я спала на матрасе прямо на полу и ужасно мерзла.
На следующий день меня перевели в другую камеру, где были женщины с абстинентным синдромом и секс-работницы. Чтобы хоть немного согреться, я сидела в обнимку с одной — на ней был пуховик.
Тогда мне казалось, что вот он — мой конец. Причем не в самолете, когда стало понятно, что нас везут в Минск, а именно здесь, в камере. Я нашла что-то вроде камешка или кусочка мыла и написала им на грязной зеленой стене: «Я здесь умру». У меня не было никаких надежд выбраться. Но при этом я почти ничего не чувствовала. С момента задержания я ни разу не плакала.
— Как относились к вам силовики?
— Пренебрежительно. Для них я была не человеком, не молодой девушкой, а мразью.
— Били?
— В тот день — нет.
— В этот день? А потом?
— Да, на Окрестина. Было раннее утро. В камеру зашел мужчина старше 45 лет в черном — рубашка, брюки, галстук — все было черное. До сих пор не знаю, кто это был. И он вызывает меня в коридор: «Сапега, на выход». Выходим. Стоит он и мальчик с дубинкой — продольный. Он мне: «Повернись». Я поворачиваюсь — и мне прилетает удар по спине. А я ничего не сказала, не издала ни звука, все происходило как будто не со мной, словно была молчаливым наблюдателем. Боли я тоже не чувствовала. Потом повернули обратно лицом к этому мужчине в черном, он говорит: «Ну, мразь, теперь попалась». А я молчу. Что мне сказать? Ты, взрослый мужчина, и сейчас серьезно вот это делаешь? Ты вообще мужчина или просто лицо мужского пола?
— Кроме этого, были случаи, когда к вам применяли физическое насилие?
— Нет.
«Слишком разные вопросы он задавал, слишком глубоко начал внедряться»
— Силовики так относились к вам, потому что вы были одной из основательниц ЧКБ и стояли у ее истоков?
— Да. Изначально нас было четверо. Мы решили создать канал, чтобы фиксировать преступления силовиков. У нас не было цели кому-то навредить, что-то уничтожить или повредить чужое имущество. Мы принимали сообщения со всей страны. Помню, я настолько наловчилась, что могла узнать человека по ушам, глазам, бровям — по всему, что было видно из-под балаклавы или маски. Конечно, иногда мы ошибались. Когда такое случалось, мы извинялись и удаляли информацию.
На пике в «Черную книгу Беларуси», по моим ощущениям, присылали не меньше десятков тысяч сообщений. А нас четверо, мы студенты, у нас магистерские диссертации. К слову, из всех нас в том году смогли защитить их только я и моя подруга.
— На каком этапе к вам присоединился Артур Гайко, который, как оказалось впоследствии, был сотрудником ГУБОПиКа?
— Его привел Даниил Богданович. На тот момент я уже работала с информацией по Витебской и Гомельской областям. Какой-то парень прислал в минский чат довольно большую базу сотрудников правоохранительных органов. Это и был Гайко. После этого его приняли в команду.
У меня еще в 2020 году возникли подозрения насчет него. Я поделилась ими с ребятами, но имена называть не хотела бы — без согласия этих людей не считаю правильным это делать. Слишком разные вопросы он задавал, совершенно никак не связанные с работой. Слишком глубоко начинал внедряться. Например, писал в личку, что поехал кататься на лыжах с друзьями, отправлял фото без лиц, учитывая, что наши он давно видел.
У всех были подозрения, кроме Богдановича, но мы ничего не могли сделать без его подтверждения.
— Вам платили за эту работу? В медиа просачивалось, что Роман Протасевич якобы заявлял, что за деанон силовиков вы получили 5000 долларов.
— Я занималась проектом около девяти месяцев (с сентября по май), но не знаю, откуда взялась именно эта сумма и что конкретно имел в виду Роман. Больших денег я не получала. Максимум 700−800 евро в месяц. Немного для Литвы и Европы в целом. Поэтому всегда жила исключительно либо на свои, либо за счет денег своей семьи. Для меня ЧКБ в первую очередь была идеей, которой я хотела заниматься, а не способом заработать.
— А откуда было финансирование?
— Не могу сказать точно, а врать не хочется.
— Вы хотя бы примерно понимаете, сколько человек в Беларуси посадили по «делу ЧКБ»?
— Не могу сказать, сколько их, но я знаю, что они есть. И одна из них, кстати, сейчас моя хорошая подруга. Когда я увидела ее на свободе, примерно месяц назад, она сказала: «Привет, а я по твоему делу». Я такая: «Черт, сейчас начнется». И полились слезы. Теперь я часто плачу. Но она, увидев мою реакцию, сказала: «Спасибо тебе большое». Я спросила: «Господи, за что?» А она ответила: «За то, что ты это делала».
Потом она сказала, что мы все понимали, куда идем, кому пишем и какие риски. Для меня это были очень важные слова. После них мне стало легче.
«Роман наговорил на меня целый том уголовного дела»
— Сколько вы провели на Окрестина?
— С 23 по 25 мая я находилась в изоляторе, после чего меня перевезли в СИЗО КГБ. Изначально я должна была оказаться на Володарке, в СИЗО № 1. Но на допросе в Следственном комитете я отказалась давать показания, сославшись на Конституцию. При этом я признала, что работала в ЧКБ, — отрицать это уже не имело смысла. Казалось, меня вот-вот отправят в СИЗО № 1, но в какой-то момент сотруднику ГУБОПиКа позвонили из КГБ и сказали: «Ее надо везти сюда».
Камеру в СИЗО КГБ я помню до сих пор. Она напоминала гроб: немного расширялась в дальнем конце и сужалась к двери. Окошко было совсем крошечным, а вместо туалета стояло ведро.
Именно в КГБ ко мне впервые допустили российского консула. Это произошло почти случайно. Позже он рассказывал, что зашел в собор помолиться, и в этот момент ему сообщили, что меня перевели в КГБ. Он подумал, что это совсем рядом, и решил приехать. Тогда я воспринимала его как совершенно чужого человека. Сидела и думала: «Ты вообще кто такой? Консул? Не верю». Нужно понимать, что к тому моменту уже несколько суток практически не спала и находилась в состоянии сильнейшего стресса.
Консул спросил, нужно ли что-нибудь передать родителям. Я ответила: «Можно меня отсюда забрать, пожалуйста?» Он стал уточнять, что именно мне нужно, но я даже не могла сформулировать, чего мне не хватает. Средства гигиены, чистая одежда, носки, нижнее белье, еда, возможность помыться и побриться — раньше я никогда не сталкивалась с ситуацией, когда у меня не было всего этого.
В итоге сказала: «Одежда». Мама передала мне какие-то старые дачные вещи (смеется). Они были действительно ужасными. Я тогда еще подумала: «Твою же мать!» Но мама ведь тоже не могла представить, что я могу надолго оказаться в заключении.
Со временем она, конечно, все поняла и начала передавать мне столько вещей, что, когда меня выпустили из СИЗО КГБ под домашний арест, я смогла поделиться частью передач с другими заключенными. В итоге получилось хоть чем-то помочь другим.
— Долго вы там были?
— Месяц. И пока сидела, молчала…
— Почему?
— Потому что так хотела. Я с детства такая: если мне что-то не нравится, просто замолкаю и ничего не говорю. Ну и был еще принцип, усвоенный, наверное, в детском саду еще: никого не сдавать. Гайко несколько раз пытался поговорить со мной по-хорошему. Один раз даже наедине. Привез меня в главное управление ГУБОПиКа, мы сели в кабинете, он заварил чай и начал склонять меня к признанию вины. Говорил примерно так: «Ну, Сонь, сейчас признайся — и выйдешь. Не стоит такой, как ты, сидеть двенадцать лет. Ты же нормальная». Я должна была полностью признать вину, желательно сходить на шоу, как Протасевич, и содействовать расследованию.
Не прошло и десяти минут, как в кабинет зашел [Михаил] Бедункевич (замначальника ГУБОПиКа. — Прим. ред.). Меня до сих пор поражает, как полковник с таким званием и погонами может разговаривать как малообразованный хам. Он сразу начал угрожать, что закатает меня, размажет, но, конечно, по закону. Прошло уже столько лет, а я до сих пор не могу принять нелепость его слов.
На следующий день после этого разговора пришла следовательница и спросила, признаю ли я свою вину. Я отказалась давать показания, сославшись на Конституцию. Я привыкла к тому, что никого не сдаю, и сама ожидала от других того же. Для меня это было просто: если мы молчим, значит, молчим вместе.
— А Роман говорил?
— Даже дня не прошло, даже пары часов — и он начал говорить. За что, естественно, имел привилегии. Уже после выхода под домашний арест я узнала, что ему покупали рубашки для выступлений, он мог сидеть не в камере СИЗО, а в отдельной комнате с кроватью, покупали кебабы. Самым удивительным для меня был эпизод, когда он рассказал, что выпивал в компании сотрудников КГБ. Невозможное возможно. Метод кнута и пряника с ним сработал идеально.
На меня же он наговорил целый том уголовного дела. Я узнала об этом, только когда знакомилась с материалами. Он рассказал, что я сотрудница ЧКБ, рассказал о других сотрудниках, какие у нас с ним и командой взаимоотношения — в целом все, что он видел и что помнил.
— Во время допросов вам говорили: «Рома уже все сливал, а ты молчишь»?
— Да.
— И каково было это слышать?
— Нормально. Я решила — он делает все, что захочет. Я не ответственна за него. Если я молчу, значит, молчу.
— Как манипулировали силовики, чтобы вынудить вас заговорить?
— Родителями, их благополучием, Протасевичем. Угрожали, что он будет страдать и сидеть чуть ли не вечно. Ирония судьбы: из нас двоих колонию довелось узнать только мне.
— Вы пересекались с Романом на допросах или где-то во время заключения?
— Мы не виделись с момента задержания и до тех пор, пока я не оказалась в СИЗО КГБ. И что сделал этот придурок при нашей первой же встрече? Начал уговаривать меня подписать досудебное соглашение о сотрудничестве.
Все произошло следующим образом. Впервые за месяц меня вызвали в кабинет, где сидел полковник КГБ — довольно приятный на первый взгляд мужчина. Если я правильно помню, его инициалы — Д. Ю. При этом я понимала, что он очень хитрый и умный. Разговаривать с ним, кстати, было гораздо приятнее, чем с сотрудниками ГУБОПиКа.
Он спросил: «Софья, какие у тебя три желания?» Я ответила, что хочу увидеть родителей, выйти отсюда и выпить кофе. О Романе в моем списке желаний вообще не было ни слова. Тогда он уточнил: «А Романа хочешь увидеть?» — «Ну да», — ответила я. «Хорошо, пойдем, — он отвел меня в кабинет напротив, где находился Протасевич. — У вас 15 минут». После этого закрыл дверь и ушел. Разумеется, помещение было оборудовано всем необходимым для наблюдения. Мне было всего двадцать три года, но я прекрасно понимала, где нахожусь, и почти не сомневалась, что за нами следят.
И тут Роман начал меня уговаривать. Он буквально обрушил на меня целую тираду: «Господи, Софья, ты же никого не сдашь. Тебе нужно подписать соглашение о сотрудничестве. Они за границей, а ты сейчас сядешь, тебе дадут 12 лет». А потом он заплакал. Я была в шоке. Первая мысль: «Что-о-о? Он плачет?»
Но на этом все не закончилось. Роман встал на колени передо мной. Я сидела на стуле, а он стоял передо мной на коленях и повторял: «Соня, пожалуйста, подпиши».
— В интервью российской ведущей Ксении Собчак он говорил, что делал все, чтобы вас спасти.
— Омерзительный бред, хотя бы исходя из того, что действительно произошло дальше. Я в колонии посидела, а он играл в компьютер и несколько раз женился. Мамкин рыцарь, получается.
— Что вы подумали в момент, когда он плакал и стоял на коленях?
— Думала: «Тебя сломали». И вот ситуация: я почти месяц сижу в одиночке и перечитываю три книги по два, а то и три раза… (Еще один ироничный факт: первой книгой, которую мне принесли, был роман «Преступление и наказание» Достоевского.) Мне колют глюкозу, потому что первое время я не могла ничего есть и был уже недостаточный вес по ИМТ. Когда понемногу начинаешь сходить с ума от всего происходящего… И тут еще случается такая ситуация. Рома плачет: «Соня, ты же никого не сдаешь, ничего не произойдет. Ты никого не можешь сдать, все они сейчас сидят в Литве или Польше».
И в итоге, посидев, подумав, решила подписать это соглашение. Понимаете, буквально за несколько дней до этого ко мне в камеру привели другую женщину — Наталью Матвееву. Она проходила по делу ОГСБ — отряда гражданской самообороны. На ее лице не было живого места: она пришла вся фиолетовая.
— Избитая?
— Да. И, конечно, это тоже повлияло на мое решение. Но важно еще, что на тот момент у меня оставались к Роману какие-то чувства и я боялась за него. Мне было страшно, что он плохо закончит. Я видела, как он стоит передо мной на коленях и плачет…
Сейчас, спустя время, понимаю, что это была своего рода эмоциональная игра. И тот полковник КГБ, судя по всему, очень хорошо прочитал мой психологический портрет.
— Он догадался, что вы будете за кого-то больше переживать, чем за себя?
— Да, знал, как на меня давить и не передавить. Профессионально сработал, что сказать.
— Что предполагало соглашение о сотрудничестве, которое вы подписали?
— По сути, я должна была якобы выдать всю информацию, которая у меня была. Хотя к тому моменту у них уже находились мой ноутбук и телефон (это был MacBook, который они пытались вскрыть больше месяца и в итоге взломали).
В целом, насколько я понимаю, практической пользы от этого соглашения для беларусской стороны уже не было. У них был Артур Гайко. И значительная часть информации, которую я могла сообщить, так или иначе была им известна задолго до моего задержания. Что бы я ни сказала и что бы ни сделала, многое уже было зафиксировано. Однажды даже следовательница сказала мне, что мое признание и сотрудничество — показное действие.
Поэтому я воспринимала все это скорее как часть политического фарса. Дело стало громким, за меня вступилась Россия. Высказывались самые разные люди. Звучали требования освободить меня как гражданку России (как бы я ни относилась к нынешней политике России, я не могу отрицать, что тогда это сыграло важную роль и, на мой взгляд, помогло мне спастись).
— Что вы в итоге рассказали?
— Я признала вину, рассказала о деятельности ЧКБ, с кем была в команде, как и откуда получали информацию. Информация была из чат-ботов и СМИ. Тогда не было проблематично найти ее.
— Это обязательство не предполагало, что в будущем вы должны будете тоже сотрудничать?
— Исключено. Да и, по сути, им оно было больше нужно не потому, что я имела какую-то суперинтересную информацию. Повторюсь, это был политический ход — показать, что сдалась, каюсь. У них и так был Артур Гайко, который знал гораздо больше, чем я.
— Через сколько времени после этого вы уехали под домашний арест?
— Спустя пару дней после подписания соглашения. Они просто ждали этот месяц, когда я сдамся и соглашусь (о том, что Софью и Романа перевели под домашний арест, стало известно 25 июня. — Прим. ред.).
«Сотрудники спецподразделения КГБ „Альфа“ занимали зал, а мы с Ромой — спальню»
— Как проходил ваш домашний арест?
— Первоначально мы жили в двухэтажном загородном доме под Минском. Там вокруг была вся аппаратура, чтобы прослеживать, кто проезжает и как. КГБ снял дом под видом айтишников. Нас отвезли туда. В масочках для сна. Обычно, когда везут заложников, на голову надевают мешок. Нас в этом плане немножечко помиловали, все старались как-то поаккуратнее относиться, потому что слишком уж большой интерес к нам был.
Так вот, моя маска была детская. Я думаю: «Что за… Как я выгляжу!» В этом синем тонированном микроавтобусе, кагэбэшники вокруг — и я с детской маской на глазах. Сюр.
— Вы с Протасевичем были вместе в одной комнате?
— На первом этаже и на втором в одной из комнат сидели по несколько сотрудников. Точно не могу сказать, КГБ это был или другие подразделения. Мы жили в одной комнате и старались поддерживать друг друга.
Я уверена, что и снимали, и записывали там все. При этом силовики обращались ко мне абсолютно вежливо. Никогда не было случая, чтобы сказали что-то типа: «Вот ты мразь». Единственные, кто так говорил, — ГУБОПиК.
— Сколько времени вы провели в этом загородном доме?
— Около месяца. Уже спустя, наверное, недели две-три Протасевичу дали телефон, а потом и ноутбук (естественно, они все были прошитые кагэбэшниками так, чтобы можно было отслеживать IP-адреса и так далее). Он должен был показывать, что жив, здоров. Ведь были разные слухи, что у него сердце не выдержало или что-то еще случилось со здоровьем. Плюс на домашнем аресте у него появился доступ к твиттеру. Это было частью его соглашения о сотрудничестве — вести его.
— Наверное, ему было неприятно это делать?
— Нет. Он сдался сразу же. Просто вот так вот, по щелчку пальцев. Был момент относительно самолета, когда он что-то писал в опровержение. Я ему сказала: «Факты же не сходятся. Ну ты чего?» Единственное, что мне сказал в ответ: «А уже какая разница? Никакой».
— Вам предлагали что-то подобное делать — вести соцсети, например?
— Нет, конечно, нет. Они знали, что не соглашусь. Я и от интервью отказывалась. Например, Юрий Воскресенский хотел со мной поговорить. Я сказала: «Извините, не пойду». Единственное, что сделала, — дала интервью Ксении Лебедевой. Это было вынужденно. Естественно, по своей собственной воле я бы к ней никогда не пошла. Но там стоял уже вопрос: либо мое благополучие, либо неблагополучие.
И, собственно, могу сказать, что Лебедева — абсолютно некомпетентный журналист. Она берет интервью с умным видом, а за моей головой стоял экран (суфлер). В моем понимании, если ты упорно позиционируешь себя в роли журналиста-интервьюера, будь добра, вопросы задавай сама, а не читай с суфлера. В общем, выглядело нелепо.
— Куда вас перевезли после коттеджа?
— В квартиру Романа — его родители были в Польше. За несколько дней до того, как мы переехали туда, они взяли у него ключи и оборудовали все таким образом, чтобы они могли следить за нами 24 на 7. Квартира была двухкомнатная. Сотрудники спецподразделения «Альфа» КГБ занимали зал, а мы с Ромой — спальню. Спали на одной кровати. Это уже тогда отдавало чем-то мерзким где-то глубоко внутри.
Утром 30 октября на «Зеркале» выйдет вторая часть интервью — о попытке суицида, знакомстве с Протасевичем, 70 000 долларов, выплаченных силовикам и о том, как Софья стала личным врагом сотрудников колонии.
